Мемуары профессора Зеленина,
Вышедшие под заголовком "Воспоминания старого онаниста",
На протяжении жизни всего лишь одного поколения
Двинули вперёд нашу Родину лет на триста.

Казалось бы странно, что всех вдохновила
Книга воспоминаний старого онаниста.
Ведь считалось, что онанизм - это уныло,
Немного мерзко и весьма нечисто.

Допустим, сидит онанист на унитазе,
Занимается своей постыдной работой.
О какой здесь можно говорить фантазии?
Разве это может вдохновить кого-то?

Но описанные профессором Зелениным
Так называемые мастурбические трипы
Произвели на общество неизгладимое впечатление,
Создали цивилизацию нового типа.

Профессор писал об изысканных интерьерах,
Там были Наоми Кэмпбелл и Бакланова Таня,
Старинные дамы и кавалеры,
Боксёры, поросята, инопланетяне.

"Отдайте! Отдайте всю власть воображению!
Ведь ваша жизнь тупа и бескрыла!"
Эту главную мысль профессор Зеленин
Отстаивал с необычайным пылом.

И вот, мы поняли, что здесь не Запад пошлый,
Где мелкие люди погрязли в быте.
Мы забыли о своих ошибках прошлых
И возжаждали небывалых открытий.

Всюду стали возникать ассоциации
По распространению креативной мастурбации.
Исчезла зависимость от экспорта углеводородов,
Наша экономика впереди других народов.
На заводах, в школах, в воинских подразделениях
Вывешен портрет профессора Зеленина.
На Красной площади голубые ели
Значительно ярче заголубели.

Больше не поставят на колени нас.
Будем сильными отныне и до века.
Так, ура профессору Зеленину,
Гражданину, онанисту, человеку!

Возле дома, построенного Ле Корбюзье
На Большой Мясницкой,
Уже не стучат недели две
Твои ботильоны-копытца.

А тем временем какие-то голуби-старики
Тонут в водах Москвы-реки.

Прочёсывают город в ночные часы
Батальоны конной милиции.
Служебные собаки стёрли носы,
Выискивая ботильоны-копытца.

Я думаю, для прогулок
Ты выбрать могла Сверчков переулок.

Живущие там солидные господа,
Например, господин Молчалин,
Нагло утверждают, что никогда
Ботильонов твоих не встречали.

Старый дворник Иван Емельяныч
Свой двор закрывает на ночь.

И, поскольку, завтра праздничный день, суббота,
Емельяныч отдаётся сонате,
Написанной в форме гавота
Композитором Домиником Скарлатти.

Играет в собственном переложении для терменвокса,
Которым в последнее время увлёкся.

И на лице моём слёзы,
Я будто бы вижу тебя в красно-коричневом платье,
Хотя довольно прохладно, и скоро грянут морозы...
Это старый дворник играет Скарлатти.

Как известно, до середины Москвы-реки
Долетит отнюдь не всякая птица.
Рискнули какие-то голуби-старики,
Но им не суждено приземлиться.

На главном голубе нет лица,
У других побелевшие лица.
Они не смогли долететь до конца,
И не было сил возвратиться.

Мы такие же голуби-старики
Посредине Москвы-реки.

Когда земля покрыта снежным слоем,
Так на Руси издревле повелось,
На мёртвые поля выходят трое,
Владимир Рысь, Марк Крот и Павел Лось.

Всё замерло, не слышится ни звука,
Не крякнет гусь, не взвизгнет порося.
Владимир Рысь идёт, поднявши руку,
В руке свеча мерцает у Рыся.

Сидят в домах, попрятавшись, девицы,
Форель в корыте разбивает лёд,
А генерал известный, Рукавицын,
По телевизору им каждый вечер врёт.

Все бабы спят, мужья впадают в пьянство,
Из них немногим видеть довелось,
Как рассекают снежное пространство
Владимир Рысь, Марк Крот и Павел Лось.

И день и ночь темно, на небе звёзды,
В руке Рыся чуть теплится свеча,
Они идут втроём, забыв про отдых,
По пастбищам совхоза Ильича.

Лютует Сталин,время Гобачёва,
Пожары, войны, что бы ни стряслось,
На снежные поля выходят снова
Владимир Рысь, Марк Крот и Павел Лось.

Потом пойдёт весною в рост природа,
Земля потом зазеленеет вся,
Но никогда в другое время года
Не встретишь ты Рыся, Крота, Лося.

Составляют какие-то безграмотные бумаги и несут.
Несут и несут в этот сомнительный Страсбургский суд.

Так же, как
О каких-нибудь экзотических бразильских жуках,
Я говорю теперь о наших простых мужиках
И задаю себе вопрос: «Как же так?»
Откуда прибыл этот озлобленный сброд?
Куда подевался наш нетребовательный благодушный народ,
Который я помню ещё по семидесятым и другим годам,
Когда он спокойно пил в подворотнях Агдам,
А в рабочее время пел песни про БАМ,
Не проявляя интереса к прилетавшим гробам,
А до этого высказывал полное безразличие к турецкому и другим берегам,
А о Страсбурге ничего не слыхал,
Как в наше время каждый нахал,
А до этого требовал, чтобы не было снисхождения к подлым врагам,
А до этого испытывал особое влечение к крестным ходам,
А потом купался в открытом бассейне в центре Москвы?
Я так любил свой народ, но увы, увы, увы…
Теперь эти люди собираются то там, то тут
И пишут бумаги в какой-то Страсбургский суд.
И самое странное, что в суде
С поистине идиотской серьёзностью относятся ко всей этой ерунде.
Я хочу сказать вам, продающие Родину за палку страсбургской колбасы,
Не смейте торговать Родиной, псы!

* * *
Но есть и высший Суд, наперсники разврата,
Он доберётся и до Страсбурга когда-то.
За ваши либеральные идеи
Вы будете гореть в аду, злодеи.

Традиции! Надо всегда уважать традиции,
А наши традиции далеки от вашей либеральной юстиции.
И за то, что вы не уважаете наши традиции
Высший Суд подвергнет вас экстрадиции:
Страсбург ваш вослед Содому и Гоморре
В скором времени покроет море.

А наших людей, простых и искренних, как Сергей Михалков,
Никто не позволит вам превращать в сомнительных иностранных жуков!

В южном городе, именуемом Ташкент,
Лет пятьдесят назад произошёл, казалось бы, незначительный инцидент.
Хотя случилось это событие довольно давно,
Оно возбуждает общество, всё равно,
И продолжает оставаться одной из самых обсуждаемых тем -
«Злой человек насыпал табаку в глаза макаке-резусу просто так, ни за чем».
За эти годы мы ушли далеко вперёд,
Но отчего-то неспокоен народ.
Казалось бы, ясно каждому дураку,
Что насыпать макаке в глаза табаку
Или дать ей ради шутки пурген,
Это совсем не то, что подсыпать в дома гексоген.
Но тему макаки-резуса обсуждают все:
Газета поместила её портрет на первой полосе,
Научная конференция собирается в Москве,
В лучшее время ток-шоу идёт по ТВ.
Приглашают экспертов, свидетелей, каких-то дам,
С микрофоном Познер бегает по рядам,
Хочет постигнуть давних событий суть,
Приоткрыть завесу над тайной хотя бы чуть.
Наверно, это великодержавный шовинизм
Или скрытая атака на дарвинизм,
Или кто-то хотел изучить рефлексы макак.
Ну, не может быть, чтоб это сделали просто так!
Или закомплексованный интеллигент
Ставил над собственной психикой эксперимент,
Хотел доказать себе, что он не слабак,
Решился и насыпал макаке в глаза табак.
Но каждый должен взять на себя вину,
Ибо все мы ответственны за нашу страну.
Если макакам сыпят в глаза табак,
Значит с общественной нравственностью что-то у нас не так.
Не остался в стороне даже господин NN,
Тот самый, кто подсыпал в дома гексоген.
Он выступил однозначно в защиту макак.
Не дадим наших макак в обиду! Вот так…

-Почему ты так грустен, Борис Борисович Энкиду?
Почему без дела сидишь целый день на скамейке в саду?
Ты ведь раньше весёлый любил бродить по горам,
Разгонять овечьи стада, устраивать тарарам.

Грустно мотнул головой Борис Борисович Энкиду:
-Дело в том, что смысла жизни я не найду.
Мне никто не может ответить,зачем я живу,
Если птицы коварно склевали бессмертья траву.
Посмотрел я на небо и сказал себе: "О, Энкиду!
Разве ты, Энкиду, зажигаешь на небе звезду?
Разве ты управляешь ходом небесных светил?
Разве можешь понять, для чего ты сей мир посетил?
Роковые минуты придут и так же уйдут без следа,
И блаженства от них не почувствуешь ты никогда.
Будешь так же сидеть и страдать на скамейке в саду,
И твердить про себя: "О, несчастный глупец Энкиду"
Всходит солнце, заходит, а в фанзе моей пушанго,
Как сказал бы пришелец из государства Чжунго.
Не прервать мне бессмысленных дней череду,
Посижу на скамейке в саду и навеки уйду."

-Что скажу тебе, Борис Борисович Энкиду...
Странно слышать мне от тебя подобную ерунду.
Вот, принёс я тебе, погляди,
Целый мешок превосходнейших DVD.
А в этом мешке четыре картины
Известного Квентина Тарантины.
Они прекрасны, но есть ещё лучше
От знаменитого Бертолуччи.
В них рассказ о последнем парижском танго,
О властелине государства Чжунго.
Ты можешь хоть сутки сидеть и смотреть кино
И пить при этом изысканное вино.
Что толку, что раньше ты голым скакал по горам?
Ведь это, сказать откровенно, бесстыдство и срам.

-Я от старой жизни ушёл и вернуться к ней не могу
Но от мыслей печальных вряд ли теперь убегу.
Не могу по горам я теперь ходить без трусов,
Подражать голосам волков, куропаток и сов.
По утрам я какой-то железкой скребу свой кадык.
Но как ненавижу я мерзкий шумерский язык!
В нём мало поэзии, только сплошные арго.
О, если б освоить язык государства Чжунго!
Я выучил только, что в фанзе моей пушанго,
А больше не смог я освоить пока ни-че-го.
Язык, на котором писал вдохновенный Ли Бо!..
Я бьюсь головою об стенку, и это бо-бо...

-Борис Борисович, хоть ты большой, но характером слаб,
Напоминаешь каких-то скулящих баб.
А надо тебе хоть разок нализаться,
И поймёшь ты достоинства цивилизации.
Пожалуй, я плюну сейчас на тебя и уйду...

И сотрясаясь в рыданьях, на землю упал Энкиду.

Об итальянском футболисте Тирибокки, украинском политике Тягныбоке и ещё одном футболисте Медведенко, у которого, к сожалению, болит коленка.

Тягныбок был украинским националистом,
А Тирибокки - итальянским футболистом.
Тягныбок надеялся стать президентом,
И Тирибокки, понятно, не был его конкурентом.
Он выступал за клуб Аталанта
И, обладая незаурядным талантом,
Надеялся попасть в состав Фиорентины или Милана,
Но жизнь внесла коррективы в его футбольные планы.

Амбициозному клубу из города Кривой Рог
Для выхода в Лигу чемпионов понадобился новый игрок,
И этот клуб с названием Кривбасс
Предложил за Тирибокки ворованный газ
И вдобавок другого игрока, Медведенко,
У которого постоянно болит коленка.

Так в Кривой Рог прилетел футболист Тирибокки,
Чтобы оговорить условия контракта и сроки.
А тем временем политик Тягныбок
Тоже прибыл в город Кривой Рог
Поддержать местную националистическую организацию
И провести на стадионе предвыборную агитацию.

Для тех, кто не знает, замечу, что Кривой Рог
На карте Украины представляет Восток.
А на Востоке хороший футболист
Котируется гораздо выше, чем политик-националист.
И, несмотря на то, что была в разгаре предвыборная кампания,
Не Тягныбок, а Тирибокки оказался в центре внимания.
И криворожские футбольные фанаты
Выдвинули Тирибокки кандидатом.
Даже очаровательная Мисс Кривой Рог
Подала в поддержку Тирибокки голосок.

Тирибокки не владел украинской мовой
И поэтому не мог сказать ни единого слова.
Это принесло ему немалые дивиденды,
Поскольку он не болтал глупости, как прочие претенденты.
Он улыбался, посылал воздушные поцелуи,
И вскоре вся страна готова была петь ему Аллилуйя.

Так Тирибокки вместо Фиорентины
Стал президентом независимой Украины.
Теперь в Украине друг друга все уважают,
Кукуруза и свёкла дают небывалые урожаи,
Побеждена коррупция и прочие замороки.
Хай живе Україна та президент Тирибокки!

А хозяин Кривбасса решил сохранить Медведенко
В надежде, что у него перестанет болеть коленка,
И под шумок отправил в Италию Тягныбока,
Всё равно, на родине от него никакого прока.
На поле тот, надо сказать, не портит картины,
Пугает форвардов Милана и Фиорентины.
Тягныбок в Аталанте играет в защите:
"Кто приблизится к нашим воротам - не взыщите!"

И только на лавке, как прежде, сидит футболист Медведенко,
У которого постоянно болит коленка.
К совершенствованию мастерства он подходит без фанатизма,
А для участия в президентской компании всё же нужна харизма.

I

Уважаемые товарищи ,композиторы
Вы работаете недостаточно плодотворно,
И, в результате, всё что творите вы,
Звучит, мягко говоря, тошнотворно.
А я очень люблю музыкальные произведения
И считаю, что музыка из всех искусств является главнейшим,
Потому что кино переживает эпоху нравственного падения,
Посвящая себя каким-то терминаторам и гейшам.
Теперь именно музыка выдвигается на передние планы
Или, говоря научным языком, эстетика звука.
Методическую помощь вам окажут ветераны
И наша философская наука,( Read more... )

Я Каспаров, жук мохнатый.
Вот, я вылетел куда-то,
И лечу, куда, неясно,
Интуиции согласно.

А вокруг цветёт природа.
А вокруг природа дышит.
Толпы разного народа -
Зайцы, ящерицы, мыши.

Спит Ворона на берёзе,
Вьются мошки бессистемно,
Червяки в земле елозят,
Пробивают ход подземный.

Вот, проснулся кто-то хищный,
Ходит нюхает природу,
Может быть, добычу ищет,
Может быть, ещё чего-то.

Вот, ползёт Шамиль Басаев,
Террорист неадекватный.
Что-то, подлый, замышляет,
Что конкретно, непонятно.

Вот Медведь, ломая сучья,
Через лес бредёт со скрипом.
Взгляд его уныл и скучен,
Видимо, болеет гриппом.

Я Каспаров, жук летящий,
Яркий, словно тюбетейка.
Я, как Тигр, светло горящий,
Из стихов Вильяма Блейка.

Те стихи, как мне известно,
Для советского народа
Перевёл Маршак чудесный,
Дивный мастер перевода.

О, природа - ты поэма,
Но ясна без Маршака ты.
Я решу твои проблемы,
Я Каспаров, жук мохнатый.

-Зачем ты тащишь меня, милый брат Зильберман?
Я еле иду, перед глазами туман.
Прошу на коленях тебя, отойди от кошмарной афиши.
Прошу тебя, брат. Почему ты меня не слышишь?
Не мучай меня, отпусти, милый брат Зильберман.
А, может быть, лучше пойдём в ресторан?
Я голоден, будто не ел с позапрошлого века.
Прошу тебя, брат Зильберман, пожалей человека.
Я в опере смысла не вижу, мой брат Зильберман,
Ведь я, понимаешь, не слишком большой меломан.
Ты как-то заставил меня прослушать "Любовный напиток",
И это было одной из самых мучительных пыток.

-Мне странно слушать такое, мой брат Тагирбеков.
Ведь ты считался всегда одним из храбрейших узбеков.
Ты был полевым командиром в пустыне Бетпак-Дала,
Тебя боялся даже свирепый эмир Абдулла,
Ты резал уши неверным, трусливых сажал на кол,
Ты на плотах форсировал залив Кара-Богаз-гол,
И вот, испугался оперы, в которой не режут уши,
И проявил, прости меня, позорное малодушие.

-Скакать на коне по барханам - задача простая.
Храбрейшим узбеком считался всегда неспроста я.
Как стаи шакалов, трусливо бежали гяуры,
Пытаясь спасти от меня свои грязные шкуры.
Но если Гяуров поёт на экране "Куплеты Шайтана",
Что сделать могу я? Сижу и трясусь непрестанно.
Когда же из ямы шайтан мне грозит своей маленькой палкой,
Я прячусь под кресла и плачу, трусливый и жалкий.
Я бросил Восток и приехал набраться культуры,
Но отняли храбрость мою сладкопевцы-гяуры.
Оставь меня, брат Зильберман, не хочу я спектаклей отныне.
Я лучше взорву этот зал и поеду обратно в пустыню.

-Как грустно мне слушать тебя, мой возлюбленный брат Тагирбеков.
Такими пустыми словами ты только позоришь узбеков.
И я обещаю тебе, что не буду я Зильберманом,
Если вскоре и ты не станешь большим меломаном.
Изучишь репертуар и будешь ходить на спектакли.
Но что же сегодня мы слушаем? "Кольцо Нибелунга", не так ли?

И грустной походкой узбек, как будто идёт на поминки,
Движется молча по площади в сторону Мариинки.